Познер назвал самую большую трагедию России. Интервью

11 февраля 2011 - IndyGo
article4506.jpg

– Как вы оцениваете состояние региональной журналистики?

– Во-первых, в разных регионах очень по-разному. Есть города, где телевизионная журналистика традиционно сильная. Екатеринбург, Томск, Красноярск. К сожалению, это зависит от власти. Там, где власть правильно относится к журналистике, последняя развивается. Там, где власть рассматривает журналистику как инструмент своего влияния, происходит то, что происходит: журналистики нет, а есть какая-то жвачка. С технической стороны, региональная журналистика сильно выросла. Снимают и монтируют намного более профессионально. Но сама по себе журналистика очень разная в разных регионах, и что, пожалуй, самое неприятное, так это то, что все-таки нет понимания: что же такое журналист и чем он должен заниматься. То ли этому не учат на факультетах журналистики, то ли не внушают и не объясняют определенные вещи, я не знаю. Но я сталкиваюсь постоянно с непониманием того, что, собственно говоря, журналист должен делать и для чего он вообще есть.

– А как вы считаете, журналистика может существовать там, где нет событий?

– Я отказываюсь верить в то, что есть места, где нет событий. Таких мест, где нет проблем, не существует. Потому что везде есть жизнь. А жизнь – это постоянные и разнообразные проблемы. Найти тему – это способность журналиста. Для этого надо интересоваться. Есть люди, которые вообще ничем не интересуются. Они получают задания либо пресс-релизы. На любое событие можно посмотреть под разным углом зрения и можно найти что-то, что представляет общественный и человеческий интерес, имеет то или иное отношение к профессиональному уровню. В этом я убежден абсолютно, и при этом совершенно неважно, какой там населенный пункт. Конечно, если это совсем маленький населенный пункт, то там не будет своего телевидения. Но там будет газета. И я не верю в то, что нет материала для газеты. Есть проблемы школ, управления, транспорта и т.?д. Их миллион.

– А почему в апреле 91-го года вы ушли с Гостелерадио СССР?

– Я ушел раньше, в 89-м году. Ушел из-за конфликта. Уже тогда я был политобозревателем - это высший ранг - деятельность которого связана с телемостами. До этого меня никто не знал, потому что на экране я не появлялся. Телемост был как гром среди ясного неба. И буквально за одну ночь я стал известен всей стране. За рубежом же меня знали, потому что я появлялся довольно часто на американском, на английском телеэкранах. Я был невыездным, но это происходило через спутник связи. И вот один американский журналист попросил у меня интервью и во время него спросил: если бы завтра были выборы президента, за кого бы я голосовал: за Горбачева или за Ельцина? Я сказал, что был страстным сторонником Горбачева, но в последнее время перестал понимать, что он делает. Кровопролития в Риге, Вильнюсе, Баку… Кроме того, назначения. Привлечения старой коммунистической гвардии. Поэтому, сказал я, скорее всего я проголосовал бы за Ельцина. Это было опубликовано и вызвало большое недовольство власти. Как раз подходило время переаттестации политобозревателей. И меня пригласил на беседу заместитель председателя Гостелерадио СССР и сказал: «Знаешь, Володя, наш председатель считает, что тебя не надо утверждать и что вообще тебе нет места на телевидении». На что я ему ответил, что он прав я и сам не хочу здесь работать.

– Какие сейчас у вас отношения с властью? И должны ли вообще у журналиста быть какие-то отношения с властью?

– Ну, какие-то отношения неизбежны. Потому что журналист работает с этими людьми: либо пишет о них, либо они у него в эфире… Он волей-неволей имеет с ними отношения. А так, вне работы, у меня никаких отношений с властью нет. Более того, я придерживаюсь мнения, что журналист не может… ну как вам сказать? – «дружить» – сильное слово, он не может общаться с представителями власти: ходить с ними в баню, в ресторан, тем более домой. Вполне возможно, что придется писать об этом человеке, вести с ним интервью не самое для него приятное. Вроде как получается: сначала ломаешь хлеб вместе, а потом вдруг все по-другому. Вообще, с людьми, которые могут стать объектом твоего журналистского внимания, не следует иметь близкие отношения. Об этом надо думать и за собой следить. И это не только у меня такой взгляд на вещи. Так вообще принято у журналистов на Западе. Что же касается моих отношений с властью, я бы так сказал: у нас отношения вооруженного нейтралитета. Власть меня знает очень хорошо, некоторые ее представители меня сильно не любят. Я даже думаю, что любить-то меня никто не любит. Но, скажем так: несомненно, во власти есть люди, которые отдают мне должное. Уважают как профессионала, как человека честного, но не разделяют моих взглядов.

– Как вам, кстати, встреча Путина с интеллигенцией?

– Это была в какой-то степени случайная встреча, она не была организована. Путин часто приглашает людей к себе на дачу, чтобы они могли задавать ему вопросы. Это встречи специальные. Это был не тот случай. Конечно, он пошел на это мероприятие вполне сознательно, но оно не было запланировано как встреча премьер-министра с представителями интеллигенции. Я считаю, что такие встречи в принципе полезны, я был на нескольких таких. Ты получаешь возможность пообщаться с первым или вторым лицом государства. Для журналиста это очень полезно. А то, что было там, на мой взгляд, было очень симпатично, потому что он нарвался на Шевчука. А Шевчук – такой человек, который никого не боится. А чего ему бояться?

– А чего он добился?

– Он добился большого шума.

– Шума-то он добился, но это ли цель? Взять Чулпан Хаматову, она пришла, выложила все, что у нее было, четко, по делу, и получила результат. Такие встречи действительно бывают не часто, и нужно их использовать для решения вопросов по существу. Чего хотела Чулпан Хаматова — ясно, и она этого добилась, она изложила болевые моменты. А вот чего добился Шевчук?

– Он добился того, что задал вопрос, который, кстати говоря, хотели бы задать многие, но не задают. Но главное – он добился того, что это прозвучало по телевидению. Хотя, конечно, он и не рассчитывал на это. А его услышали миллионы людей.

Познер назвал самую большую трагедию России. Интервью

– А может и должен ли рок-музыкант вообще идти на контакт с властью?

– А что значит на контакт? Он ведь приглашен не Путиным, он был приглашен Чулпан Хаматовой. Почему бы и нет? А тут оказался такой случай. Я считаю, что он правильно воспользовался случаем и правильно задал вопрос по поводу разгона. Это был правильный вопрос. И он не понравился премьеру, и когда премьер спросил: «Как вас зовут?» (хотя он прекрасно знал, с кем говорит), тот ответил более чем достойно: «Меня? Юрий Шевчук. Музыкант». Дальше он задал свой вопрос, и, в общем, Путину в конце концов пришлось сказать, что, мол, я не возражаю и так далее. В общем-то, он выглядел не лучшим образом. Я считаю, что Шевчук задал полезный вопрос, и всякий человек имеет право задать такой вопрос, если подобные встречи устраиваются. Ведь когда они устраиваются, все понимают, что все вопросы обговорены заранее, что там нет случайных людей, что все отобрано. И Путин это понимает, и люди это понимают, в общем, спектакль такой получается. Совершенно бесполезный. Хотя, наверное, есть зритель, который верит, что все это так. Наверное, есть. Но любой человек - случайно, благодаря каким-то обстоятельствам, столкнувшийся с высокопоставленным представителем власти, должен воспользоваться этим случаем, не для того, чтобы добиться каких-то благ, денег для своего дела, а просто чтобы сказать: «Ну а, собственно говоря, почему вы отменили выборы губернатора? Объясните мне пожалуйста. Я хочу сам выбирать своего губернатора, зачем вы его нам назначаете? Я хочу послушать, что вы мне скажете. Это мое право как гражданина. Вы передо мной отвечаете, а не я перед вами». Так должно быть. И во многих странах так оно и есть. У нас же это чинопочитание, эта согбенная спина. Ну как же? Начальство. И в этом очень много того, о чем я говорил вам в самом начале. Когда отменили выборы губернатора и возникли по этому поводу разного рода разговоры, многие говорили: «Слава богу! Потому что тогда я не отвечаю за него, не я его выбирал». Люди не хотят ни за что отвечать.

– Владимир Владимирович, позвольте небольшой блиц?

– Давайте!

– Какое событие в жизни страны показалось вам наиболее важным?

– Развал СССР.

– Государство – это президент?

– Нет.

– В таком случае: что есть наше государство?

– Совокупность определенных учреждений власти.

– Считаете ли вы наше государство зрелым?

– Нет.

– А чем вы, как гражданин России, можете гордиться?

– Ответ может получиться не очень коротким. Можно ли гордиться литературой? По-моему, нет. Это не предмет гордости. Можно гордиться, например, несусветным, невероятным героизмом народа, проявленным во время ВОВ. Это предмет гордости. Силой духа этого народа. Способностью выходить из безвыходных положений.

– За что вам обидно и стыдно?

– Пожалуй, поведение государства у меня часто вызывает чувство стыда. Но это больше касается политики, как внешней, так и внутренней. Скажем, процесс над Ходорковским… И таких вещей довольно много.

– А события в Грузии? Так много лжи было вокруг них…

– Давайте не путать. Я очень хорошо знаю этот регион. Я давно и часто бывал в Грузии. И мне было совершенно очевидно, что абхазцы не хотят быть в Грузии. Скажу больше, я был свидетелем того, что грузины обращались с абхазцами как с людьми второго сорта, как будто абхазцы только что с деревьев слезли, и так далее, и так далее. Мне было понятно, что такие вещи даром не проходят. Что-то будет по этому поводу. Когда отношения России с Грузией испортились, а они испортились довольно основательно при Саакашвили, и возникло противостояние, в общем-то говоря военное, а до этого в Абхазии были военные действия, и там были так называемые русские миротворцы. Положение было чрезвычайно неустойчивым, и, очевидно, Саакашвили решил, что можно силой вернуть Южную Осетию и Абхазию. Я знаю, на чем он базировал свои расчеты. Он считал, что Россия не станет отвечать, поскольку это вызовет чрезвычайно негативную реакцию в мире, и портить отношения со всем миром Россия не станет из-за Абхазии. И второе, что американцы помогут. Он ошибся. Американцы не помогли, и Россия ответила. Это было военное вторжение со стороны Грузии, в результате чего Грузия потеряла Абхазию навсегда. Больше Абхазия никогда не будет частью Грузии. И конечно, в этом смысле Саакашвили сильно «помог» своей стране. Но он человек, скажем так, странный, я ограничусь этим. Вранья было очень много, но вранье, вообще говоря, началось не с российской стороны. Было сказано, что Россия вторглась в Грузию. Причем, когда я читал иностранную прессу, было такое впечатление, как будто там какой-то дирижер руководит этим оркестром.

– А почему так-то? Почему весь мир?

– Потому что отношение к России такое. И оно имеет свою историю. И оно не лишено основания. Но в данном случае это было усилено еще и тем, что вроде маленькая-малюсенькая Грузия и гигантская Россия и вроде бы Саакашвили – друг Запада, а Путин – не друг Запада. И наконец, с пропагандистской точки зрения российская сторона, конечно, повела себя совершенно по-идиотски, она поначалу не пускала иностранных журналистов в этот регион. А Саакашвили приглашал всех. Ну и журналисты, конечно, делали свои выводы: туда нельзя, здесь можно. Потом, примерно через месяц-полтора-два, все стало меняться. Стали говорить: да нет, одну минуточку, не так все просто. Я могу сказать, что как раз в этой ситуации Россия повела себя правильно. Я не понимаю, почему Косово, которое всегда, с древнейших времен, было частью Сербии, может быть независимым, а Абхазия не может быть независимой. И когда я задал этот вопрос Хиллари Клинтон в своей программе, у нее тоже не было убедительного ответа. Она только говорила о том, что «ну-у, Югославия не была такой сплоченной страной, мол, а Грузия была, и поэтому…» – ерунда. И там и там люди были неравноправны, и там и там они хотели независимости, так что в данном случае были применены типичные двойные стандарты. Это как раз тот случай, когда у меня особых претензий к российской власти в этом конфликте нет. Да, провоцировали грузин… Ну да, провоцировали! Ну и что? Это, так сказать, правила игры, тем более что, я повторяю, отношения-то были враждебными на самом деле. Причем я не считаю, что инициатором этих враждебных отношений является Россия.

– Чего вы ждете от государства?

– Ничего. Абсолютно. Я жду от власти определенных вещей. Мне кажется, что власть должна делать какие-то вещи, которые она не делает.

– Когда я говорю о государстве, я и имею в виду власть.

– Я хотел бы, чтобы российская власть принимала иные решения, нежели те, которые она принимает. Во-первых, я не понимаю вообще, какие у нее на самом деле устремления. Я не понимаю, какие ее приоритеты. Вот я, как гражданин этой страны, не понимаю, в чем заключаются приоритеты, что является главным, мне так и не говорят. Я полагаю, что приоритетом является образование, я полагаю, что приоритетом является здравоохранение. Но власть, видимо, так не полагает.

– Кстати, в вашей передаче с Фурсенко я не почувствовала - а обычно чувствуется ваше отношение к той проблеме, которую вы поднимаете, - так вот я не почувствовала вашего отношения к ЕГЭ. Как вы относитесь к ЕГЭ?

– Отрицательно. Хотя Фурсенко говорил, что, мол, ЕГЭ – это один из способов борьбы с коррупцией. Но мы увидели сейчас, насколько этот способ борьбы эффективный. Но я даже не об этом... Просто мне кажется, что система единого государственного экзамена так построена, что не способствует развитию личности. Это похоже на «Кто хочет быть миллионером». Вот четыре ответа – выбери правильный.

– То есть система тестов разработана неправильно? Ведь вы же сами говорили о том, что в Штатах тоже тестирование.

– И поэтому школьное штатское образование никем не считается очень хорошим. Да, там есть отдельные привилегированные элитные школы, но никакого ЕГЭ в них нет. Там совсем по-другому учат. Другое дело, что американские университеты среди лучших. Но туда не поступают из обычных школ. А поступают либо очень способные – бывают исключения, либо из школ, которые готовят совсем по-другому. ЕГЭ не способствует тому, чтобы человек научился думать, а способствует… как вам сказать, даже не знаю… это выучивание своего рода... Это своего рода игра. Это не образование, на мой взгляд. Это набор определенных сведений. А школа должна научить человека учиться и думать. В советское время с этим было получше, но тоже очень ограниченно. Особенно в том, что касалось гуманитарных предметов. Если писали сочинение, то это было сочинение «Евгений Онегин как представитель того-то, того-то», а не «Роман в стихах «Евгений Онегин». В этом смысле, конечно, в целом ряде стран школьное образование намного лучше.

Советское же школьное образование было очень сильным в области определенных дисциплин. Математика, физика, химия, география. Там действительно учили очень хорошо и учили думать. История и литература – уже вопрос, потому что здесь начинается идеология. И неважно, что ты пишешь грамотно и без ошибок, ты все равно получишь плохую оценку, потому что не понимаешь или не вызубрил точку зрения партии и правительства…

Похожие статьи:

РелигияСтрасти по "Расколу"

ОбществоПутинская Россия: недееспособное общество?

СоциумВымирающий город

ОбществоДля России готовят гроб

ОбществоУ Прохорова все есть кроме харизмы

Страницы: 1 2 3
Рейтинг: 0 Голосов: 0 12288 просмотров
Комментарии Сайта (1)
Комментарии Вконтакте

← Назад