Познер назвал самую большую трагедию России. Интервью

11 февраля 2011 - IndyGo
article4506.jpg

– Была бы экспансия с Запада. Россия, условно говоря, стала бы развиваться по другому пути.

– Возможно. Знаете, очень трудно сказать. Я думаю, что одна из величайших трагедий для России – принятие православия. Если посмотреть сегодня – ограничимся просто Европой и возьмем христианские страны, – есть три ветви христианства: католицизм, православие и протестантизм. Если оттолкнуться от таких определений, как демократия, качество жизни, уровень жизни, и распределить страны именно по этим показателям, то на первом месте будут именно протестантские страны, все. Потом католические. И лишь потом такие, как Россия, Греция, Болгария и т.д. И это совершенно не случайные вещи, потому что более темной и закрытой религией является православие.

– Что значит темная? Как может религия быть темной?

– Очень легко. Когда люди сжигают себя на кострах, это как? Это светлая, что ли? Это было. Когда было серьезное разделение внутри православия в России. При этом – абсолютное отрицание и неприятие других религий. Третий Рим, народ-богоносец и т.д. Это все отсюда. Мало кто задумывается над тем, что ведь гетто для иностранцев, гетто в России существует со времен Ивана Грозного точно. Называлось это «немецкая слобода». Что такое немецкая слобода? Кто такой немец? Немец – это не германец. Немец – это человек, который не говорит по-русски, поэтому он немой. Вот что это такое. Боязнь Запада и рассмотрение Запада как чего-то опасного и аморального идет от церкви. Религия – это определенный философский взгляд. Но церковь – это инструмент. Русская Православная Церковь больше всего напоминает мне КПСС с Политбюро, которое состоит из митрополитов, и с генеральным секретарем, который называется патриархом. Я считаю, что Русская Православная Церковь нанесла колоссальный вред России. В России не было Возрождения. В Западной Европе смогли отойти от темных составляющих церкви. Когда возникло совершенно другое ощущение и понимание жизни, это рассвет искусства. В России этого не было вообще. Когда вы смотрите на русское искусство, в частности, на иконопись до татарского ига, она ничем не уступает началу Возрождения в Италии. Это ничем не хуже Джотто. Потрясающие вещи, которые потом исчезают. Главный «татарин» для меня (я никого не хочу обидеть) – Иван Грозный. Он все свел на нет, все уничтожил. То, что при нем происходило и творилось с Великим Новгородом, – просто не поддается описанию. Реки действительно окрасились в красный цвет, уничтожались тысячи людей. Я считаю, что православие явилось тяжелой ношей для России.

– Неужели у вас нет друзей среди православных священников?

– Нет, конечно. Они меня не любят. Сегодня не модно быть против церкви, сегодня многие, кто размахивал партийными билетами, размахивают крестами. Поразительная вещь: как это быстро все у них произошло? Они были такими невероятными атеистами.

– Но ведь не везде такая неискренность.

– Я допускаю, что есть искренние, но я понимаю, что все это игра. А завтра что-то изменится, и кресты будут позабыты. Появятся звезды, или ромбы, или что-то еще. Сегодня Православная церковь вмешивается в политику, где ей совершенно нечего делать. В школьное образование. Она чрезвычайно агрессивна.

– В чем тогда, по-вашему, заключается роль церкви?

– Проповедовать – в храме – пожалуйста. Многим людям нужна вера просто потому, что нужно ощущение, что на самом деле за добро воздается, а за зло наказывается. И, кроме того, после смерти есть что-то еще.

– Вы чувствуете в себе эту потребность?

– Нет. Я по образованию биолог, физиолог человека, для меня совершенно очевидно, что после смерти ничего нет.

– Есть масса ученых, которые веруют.

Познер назвал самую большую трагедию России. Интервью

– Ну, насчет массы не знаю, вообще-то это абсолютное, как вам сказать, противоречие. Ученый, верующий в бога, – это нонсенс. Главное в человеке – это стремление познавать. Главное слово для маленьких детей – это «почему». Почему солнце светит, почему вода мокрая, почему, почему, почему. Это сидит в нас. Мы хотим знать. И все наше развитие – это результат стремления знать. Вот животные не хотят знать, у них нет этой потребности, они живут по инстинкту, из поколения в поколение ничего не меняется. У нас есть инстинкты, как у животных, но еще у нас есть этот странный орган - мозг, который все время стремится познавать. Церковь говорит: нет, надо верить. Нельзя спрашивать. Я говорю: подождите, непорочное зачатие – этого не бывает. Искусственное осеменение – да. А непорочного зачатия – нет. Ну я еще могу допустить, что есть некий вселенский разум, но вся эта библейская история... что вот за шесть, за семь дней Бог создал…

– А если отвлечься от библейской истории?

– А как можно отвлечься от Библии и при этом сказать: я верующий. Во что тогда ты верующий? Во что? Я всегда спрашиваю: если Бог есть, то зачем он создал клопов? Они ничего не дают, и их никто не ест.

– Значит, они что-то едят.

– Нас, нас они едят! Я говорю: докажите. А мне отвечают: не надо никаких доказательств. Это так, потому что это так. Но я тогда говорю: когда-то вы утверждали, что земля плоская. И сжигали людей, которые говорили, что это не так. А потом пришлось признать. Католикам понадобилось 500 лет, чтобы признать, что Галилей был прав. Если жить по вашим правилам, мы бы до сих пор сидели в пещерах. О чем вы говорите? Если говорить о всемирном разуме, я хочу понять: что это такое? Вот когда дети пухнут от голода в Африке, и по их лицам ползают мухи. Это что? Это всемирный разум? Пути господни неисповедимы. Но вот вы и извините.

– Если чисто теоретически предположить, что Бог есть – он же создал нас не безвольными людьми. Мы сами принимаем решения. Мы же наделены волей. Соответственно, то, что происходит, происходит не по Его вине, в этом наша вина. Человеческая. А иначе тогда все предопределено.

– Я абсолютно с вами согласен: во всем, что с нами происходит, мы виноваты сами. Мне говорят, все, что происходит, происходит по Божьей воле. В чем тогда смысл этих бесконечных страданий? Если взять все население Земли и свести его к ста человекам, при этом сохраняя все соотношения, которые существуют, из этих ста 57 будет из Азии, 23 из Европы, 14 из Америк и 8 из Африки. Из этих ста у одного будет компьютер, у одного высшее образование, шестерым из них будет принадлежать 59 процентов богатств, из всех, что есть на земле. И все эти шестеро будут жить в США. Я вас спрашиваю: это что? Если это мы виноваты – нет вопросов. Но если это Божья воля, тогда я развожу руками.

– В чем смысл жизни?

– На мой взгляд, смысл жизни заключается в самоосуществлении. В нахождении того дела, ради которого ты родился, потому что у каждого человека есть талант. Это может быть талант класть камни, водить машину, писать книгу. Человек выражает себя через труд, через нахождение партнера, через продление себя рождением детей. Вот смысл жизни для меня. Если человек находит это – это и есть счастье. Подавляющее большинство людей не находят себя. Если же человек не находит себя, он не является счастливым. Особенно это касается труда. Зачастую люди занимаются трудом, только чтобы заработать. Они в этом себя не выражают. И среди них могут быть даже миллионеры.

– А вы счастливый человек? Сейчас?

– Да.

– То есть вы уже все нашли.

– Я себя нашел.

– У вас третий брак. До этого вы были женаты 37 лет. И все эти годы вы жили с ощущением, что несчастны? Что рядом с вами был не ваш человек?

– Нет, это не так. Мы часто заблуждаемся. Я пять лет учился на биолога и считал, что я выбрал правильный путь. Потом я понял, что это не мое, что я создан не для этого. Хорошо, что у меня хватило силы не пойти по этому пути, потому что давление было большое. Родители: «Ну как? Ты пять лет учился! И хорошо учился. И потом что?» – «Все». – «Как все?» И все-таки я не пошел. Что-то не пускало. Я просто понимал, что это не мое. И я не знал, что я буду журналистом. У меня не было никаких на этот счет соображений. Я совершенно не знал. Тут повезло. Но не только повезло, а хватило сил, понимаете, не пойти на что-то. Тоже важный момент. То же самое в браке. Конечно, я любил этого человека, раз жил с ним 37 лет. Потом произошло. Но ведь люди меняются. И это, для меня, например, была трагедия. Ну, вот так случилось. Мы находимся в постоянном поиске. Скажем, в детях я счастлив.

– А вы считаете это правильно – такие кардинальные решения: через 37 лет вдруг взять и изменить жизнь, при этом, заметьте, не только свою?

– Это происходит не через 37 лет. Это происходит постепенно. Я, например, постепенно терял веру в социализм. Я был очень сильно убежден, и лишь жизнь ставила передо мной вопросы, от которых я отмахивался, находил какие-то оправдания. Но в конце концов я понял, что ошибался. И написал книгу «Прощание с иллюзиями». Вот я об этом. Были иллюзии. Хотя я за них дрался, как не знаю кто. И долго. То же самое и в отношениях. Вы живете рядом с человеком. Идет время, какие-то вещи меняются, меняются постепенно. Я не могу сказать, правильно это или нет... Каждый решает для себя сам. Ведь в этой ситуации есть масса факторов. Ты приносишь горе другому человеку, может быть, дети будут страдать. Тогда я примирюсь. Наверное, каждый человек для себя сам решает такие вещи.

– Скажите, а демократия в России возможна? И вообще, есть ли она?

– Разумеется, проявления демократии в России есть. Я думаю, что из всех видов человеческого общества, которые нам известны, демократия все-таки наиболее желанная и наиболее естественная. И, конечно, она возможна в России. Опять-таки возможности ее развития, скорость осуществления зависят от исторического развития страны, народа и т.д. Другое дело, что в России вообще никогда не было демократии.

– Ну как же? А Новгород?

– Да, были примеры. Новгород. Но это не вся Россия. И это была демократия своеобразная, и Россия не пошла по пути развития Новгорода, он не стал столицей. Так не случилось. По сути дела, как государство Россия никогда не была демократической. Да и вообще современная демократия возникла в последнюю четверть XVIII века, когда это произошло в Америке. Я полагаю, что это, безусловно, единственный путь развития.

– Гордон, бывший гостем вашей программы, высказал мысль, что демократия нужна только для перераспределения ресурсов.

– Ну, я с ним в этом совершенно не согласен. Демократия не для этого существует. Разумеется, при изменении строя идет перераспределение ресурсов. Но он имел в виду совсем другое и имел в виду совсем не демократию. То, что произошло, объективно не могло не произойти. Этот строй больше был не работоспособным.

– А как вы считаете, есть ли у нас свобода слова?

– Нет. Что такое свобода слова? Свобода слова – это не то, как мы понимаем. Это не мое право говорить, что я хочу. В свое время был такой член верховного суда США Оливер Уэндел Холмс-мл, так вот он сказал следующее: человек не имеет права кричать «пожар!» в битком набитом кинотеатре только потому, что он хочет кричать «пожар!». Это ограничение свободы слова? Конечно. И это ограничение называется ответственностью. Для меня совершенно понятно, что свобода слова сопряжена с ответственностью за это слово. И самый свободный человек – это самый ответственный. А самый несвободный – это раб. И у него нет никакой ответственности, за него отвечает хозяин. У нас понимание «что хочу, то и ворочу» – это воля, а не свобода. Если же говорить о СМИ, то свобода слова у нас отчасти, конечно, есть. И она довольно цинична. Потому что она строится по принципу: чем меньше ваша аудитория, тем больше свободы. Власть на это именно так смотрит. Но если вы влияете на большое количество людей, вашу свободу ограничивают. На «Эхо Москвы» говорят что хотят. Сколько у них слушателей в России? Ну, может, миллион. Ну, два. Ерунда какая-то. А вот Первый канал – это другое дело.

– Алексей Кириллович Симонов сказал мне замечательные слова: «Свободы слова – нет. Гласность есть. А свобода слова состоит не только из гласности, но и из слышности». Так вот способности услышать у нас нет.

– Я его очень хорошо знаю и высокого о нем мнения, но вот в этом с ним не согласен. Конечно, слышать важно. Но все-таки свобода слова – это право человека высказать свою точку зрения, понимая при этом, что он отвечает за свои слова. А слышат его или не слышат – это из другой области.

– Помните, как у Маяковского: «Кто меня услышит? Разве жена, и то не на базаре, а близко». Журналист может сколько угодно говорить, и такие примеры были, но его никто не слышит: ни власть, ни народ...

– Это не так. Его слышат. Крайне нескромно, но, тем не менее, раз мы на эту тему говорим: я очень популярный журналист. Почему? Потому что у меня глаза голубые что ли? Нет, конечно. Я популярный журналист оттого, что я говорю то, что я говорю, и меня слышат. И власть слышит. Она не обязательно реагирует, но ведь так не может быть, чтобы журналист сказал, и все…

– В свое время, я помню, выходили такие публикации в центральной прессе, такие передачи на Первом канале… И ничего: те, кого изобличали, до сих пор живут и благоденствуют.

– Все правильно, потому что страна у нас недемократическая. А недемократическая власть не очень слышит журналиста и не очень-то хочет, чтобы он говорил. В тоталитарной стране журналистов вообще нет. Там есть солдаты идеологического фронта. А солдаты получают приказ и выполняют его. Если он хорошо его выполняет, он получает медаль или орден, повышение в чине и может дослужиться аж до генерала.

– А вы вообще считаете, что журналистика может быть свободной?

– Конечно. Весь вопрос в том, как понимать это. Вообще, свобода и свобода слова – это коридор. Он может быть очень широким и может быть очень узким. Но у него всегда есть стены. Полной свободы не бывает. Если посмотреть на СМИ так называемых демократических стран, можно сделать вывод, что да, конечно, свобода слова и журналиста есть, неполная. Он зависит от хозяина газеты. Если хозяин газеты не даст ему что-то сказать, он пойдет в другую газету. Но если все газеты управляются одним человеком по имени «государство» – куда он пойдет? Вот это советская система. Даже сегодня. Если не на Первый канал, то я могу пойти на РЕН-ТВ. Да, там не такая аудитория, это правда, но я могу и там многое сделать. Я вообще не понимаю, что такое полная свобода. Как это понимать? Я работал шесть лет в Америке и делал программу с Филом Донахью. Вот однажды очень ругали Японию за то, что она не пускала в продажу американские машины. Закрыт был рынок для них. Страшный был шум по этому поводу. И мы в своей передаче, обсуждая это, сказали, что японские машины лучше американских. Чего шуметь? Надо делать такие же хорошие машины, вот тогда будет повод, чтобы шуметь. Среди наших рекламодателей была компания "Дженерал Моторз", которая выпускает автомобили, и они отказались рекламироваться. Нас вызвал босс и сказал: "Вы с ума сошли? Да, у нас свобода слова. Но она на улице, а не в моей студии. Вы не можете нападать на наших рекламодателей".

– Вот именно, мы не можем взять и сделать, ну, например, обзор состояния какой-то отрасли в Кургане, потому что это наши рекламодатели…

– Да! Конечно, есть компромисс. Кто спорит? Ничего с этим не поделаешь. Это жизнь. Да, нужны деньги, и без рекламодателя у вас ничего не получится. Правда, на Западе, например, есть общественное телевидение, которое существует в 49 странах, которое не зависит ни от власти, ни от рекламодателя. В Великобритании BBC. Там есть закон, в соответствии с которым человек платит за каждый телевизор, который имеет дома. И платит немало. Не заплатить – это уголовное преступление. Эти деньги поступают только на счет BBC и никуда больше. В Канаде есть CBC. Там все иначе: определенный процент бюджета идет на СBС. Закон гласит, что нельзя уменьшить этот процент, то есть давить на CBC, сказав им, а вот вы так, тогда мы вам дадим не один процент, а полпроцента, нет, закон это запрещает. У них нет рекламы, и они не зависят от власти. Но любое коммерческое телевидение зависит от денег.

– Когда я читала ваши слова про ответственность, я их немного иначе истолковала для себя. Деньги надо зарабатывать, чтобы средство массовой информации могло жить, но должен быть какой-то предел. Деньги не должны становиться целью.

– Вы поймите, это бизнес. Это коммерческое предприятие, имеющее множество акционеров. Эти акционеры должны получать деньги за свои акции.

– На мой взгляд, СМИ должно зарабатывать столько, чтобы окупать себя, обеспечивая жизнь сотрудников и свое развитие.

– Я согласен, но вот смотрите. Я могу сделать передачу качественную, а могу про голую задницу. Я знаю, будет бешеный рейтинг, и мне мои акционеры скажут: давай. И я не смогу отказать им, а смогу только убеждать, что этого делать не надо. Они тогда скажут: какая цель бизнеса? Заработать максимум.

– Но тогда нужно другим бизнесом заниматься.

– Тогда это, так сказать, несколько особый бизнес и тогда должны существовать некие положения, которые не допускают этого, потому что исходить из того, что все такие ответственные, нельзя. Не нужно ждать, что люди скажут: «Да, я согласен меньше зарабатывать, лишь бы заниматься творчеством» – нет, так они рассуждать не будут. И в этом смысле существуют опять-таки какие-то рычаги. Во многих странах ограничивают количество рекламы: не больше такого-то количества в час. У нас 8 минут, в Америке – 16. Но зато есть общественное телевидение, где нет рекламы, и я могу его смотреть. Во всем есть компромисс. В семье: муж и жена должны уступать друг другу, иначе не получится ничего… Во всем. И вся жизнь такая. Это не значит, что нет любви, нет семьи, нет свободы. Это значит, что эта свобода компромиссна.

– Вы обучаете молодых журналистов. Учите ли вы их телевизионной технологии или учите быть гражданином, иметь гражданскую позицию?

– Главное для меня, чтобы они понимали, чем занимаются. Гражданская позиция в этом смысле принципиально важна. Я привожу очень непростой пример. Говорю: «Представьте себе: вы берете интервью у самого министра обороны. Звонит телефон, он снимает трубку, разговаривает, потом кладет ее и говорит вам: «Извините, пожалуйста, я на три минуты выйду, вы посидите». Вот он вышел. Вы сидите за его письменным столом и смотрите, вы же журналист. Вы ничего не трогаете: категорически нельзя. Но вы видите, что лежит бумага: вверх ногами. Но вы умеете читать вверх ногами. Вы журналист, а журналистам надо уметь это делать. И вы читаете. Из той бумаги, абсолютно секретной, выходит, что ваша страна через 10 дней объявит войну другой стране. Что вы будете делать с этой информацией?» – спрашиваю я молодых журналистов, приезжающих из разных городов России. Некоторые говорят: «Ну, я его спрошу: «Скажите, пожалуйста, есть такие сведения, что мы собираемся объявить войну?» Я отвечаю за министра: «Да вы что? Мы – войну? Это все вражеские слухи». Тогда мне говорят, мол, мы скажем ему, что прочитали эту бумажку. Тогда он поднимет трубку, вызовет парочку людей, и вас арестуют: «Мы задержим тов. Иванова дней на десять». Мне говорят: «Я же патриот. Как же я могу обнародовать такое?» «Позвольте, но вы же журналист. Какой у вас долг? У вас долг один: информировать свою аудиторию. Другого долга у вас нет. Ни перед страной, ни перед президентом, ни перед начальником… У вас долг один, журналист – вы. Вы обязаны информировать, только это должна быть точная информация. Забудьте о патриотизме». Все сидят, задумались. При этом, когда такой же опыт я проделываю над молодыми журналистами в Америке, они, не думая, за полторы минуты отвечают: конечно, я об этом сообщу. Само собой, о чем речь? Может быть, главный редактор не даст, такое может быть. Но они сделают все, что от них зависит. Вот чему я учил. Потому что техника – это не главное, этому и обезьяну научить можно. А талант телевизионщика – «пробить» экран, чтобы каждый отдельно взятый человек понимал, что это именно с ним разговаривает журналист и что они друг друга понимают… Поэтому смотрите на себя, попробуйте оценивать… Почувствуйте, получается у вас это или нет. Если у вас это не получается – уходите из этой профессии. Вы никогда не будете номером один. И не потому, что козни, евреи или что-то еще. Просто вам это не дано.

– А может ли журналистика что-то изменить?

– Она, конечно, меняет. Но делает это не линейно: сегодня сказал, а завтра изменилось. Хотя и такое бывает, конечно, но крайне редко. Вы формируете общественное мнение, вы заставляете людей думать – вот что главное. Это приводит к определенным переменам, пусть не сразу, но постепенно. Когда человек понимает, что ему так лучше, он так делает. В Кургане, наверное, еще нет, но в Москве все больше и больше: когда человек ступает на переход, машины останавливаются и пропускают. Так не было раньше. Когда человеку надо повернуть на машине, другие его пропускают. Так тоже не было раньше. Почему сейчас это делают? Да ведь так удобнее же! Сегодня я тебя пропустил, завтра ты меня. Я сегодня пешеход, ты меня пропустил, потому что вчера тебя пропустил я. И люди чувствуют: да, так удобнее. Это произошло постепенно. Конечно, журналист играет в этом роль, конечно, он может взорвать ситуацию: опубликовать скандал, взбудоражить общественное мнение. Но это редкий случай. И потом, это не наша задача. К сожалению, во времена гласности, когда пресса была номер один, журналисты стали думать, что они рыцари на белом коне и от них в стране все зависит, и они чуть ли не управляют ею. Нет, это не так. Наша задача – доводить до сведения максимального количества людей информацию и нести ответственность за то, чтобы она была правдивой, объективной и т.д.

– Несколько лет подряд (года три, наверное, последних) вы числились в программе Всероссийского фестиваля журналистов в качестве гостя, в качестве мэтра, который будет давать мастер-класс. Но ни разу не приехали… Почему не приехали и каково ваше отношение к Союзу журналистов?

– Я не приезжал, потому что это наверняка совпадало с моим отпуском или работой. Я очень строго отношусь к таким вещам, как мастер-класс. Мне часто кажется, что это одна говорильня и толку от нее мало. Другое дело – школа. А так, собраться, в течение полутора часов поговорить ни о чем - я не вижу особого смысла. Может быть, просто интересно, может, какие-то идеи покажутся любопытными, но я не думаю, что от этого будет какая-то польза. Поскольку я сильно занят и очень дорожу своим временем, я рачительно к нему отношусь. А к Союзу журналистов я не отношусь никак. Ну, есть союз. Я понимаю, в советское время эти союзы имели смысл, потому что ты не мог считаться журналистом или художником, если не был членом соответствующего союза. И, кстати, когда судили одного поэта за тунеядство, хотя он публиковался, судили именно потому, что он не был членом Союза писателей. Следовательно, считалось, что он не работает, а значит, тунеядец. С одной стороны, членство было подтверждением твоего профессионального статуса. С другой – давало право на дополнительный метраж в квартирах, возможность получения путевок в дома отдыха и т.?д. Сейчас оно никого не интересует. Оно не дает тебе никакого статуса, ни материальных благ, никаких других преференций.

– Кстати, там на фестивале мне удалось побывать на встрече с Владимиром Мукусевым, одним из создателей «Взгляда», его руководителем, главным выпускающим редактором, человеком, который вместе с Сагалаевым, Малкиным и Прошутинской разрабатывал концепцию этой передачи. И как показалось, у него есть основания на вас обижаться… Вот цитата: «Велико же было мое удивление, когда товарищ Познер присудил эту награду (имеется в виду «Тэфи») тридцать одному человеку. Я нашел список этих людей, 25 из них никогда во «Взгляде» не работали, ну, или по крайней мере, никогда не являлись теми, на ком держалась передача – осветители, водители, администраторы… Но еще больше меня порадовало, что там не было фамилий Мукусев и Политковский».

– Давайте разберемся. Существует Академия российского телевидения, президентом которой я являлся в течение 14 лет. Президент не присуждает премию. Существуют секции, состоящие почти из 300 членов академии, которые голосуют. Они выбирают трех финалистов тайным голосованием. А потом из этих трех... Как мог я присудить? Мукусев, как всякий человек, имеет право на свое мнение, но для меня совершенно понятно, что его отношение объясняется тем, что его не пригласили на церемонию, и больше ничего. Что же касается этого списка, то не я его подавал. Когда был выбран «Взгляд», люди, которые выдвинули его, прежде всего Любимов, они и составили свой список. Академия не обсуждает, правильно или неправильно выдвинули конкретных людей. Академия голосовала за программу «Взгляд».

– Почему вы решили не подавать свою кандидатуру на пост президента Академии на новый срок?

– Я вообще считал, что меня надо было сменить давно, потому что не может один человек постоянно возглавлять что-то. Я считаю, что в этом есть ошибка. Должна быть сменность. Более того, было бы даже лучше, если бы в правилах этой Академии было положение, запрещающее занимать этот пост больше, чем четыре года. Этого нет. Я неоднократно говорил: давайте сменим. Но в конце концов в Академии произошли довольно неприятные изменения, некоторый раскол, и я счел, что самое время уйти. Я вошел в конфликт с некоторыми людьми, и в этом состоянии быть президентом мне очень не хотелось. Я рад, что так произошло.

Страницы: 1 2 3
Рейтинг: 0 Голосов: 0 12289 просмотров
Комментарии Сайта (1)
Комментарии Вконтакте

← Назад